Петербург Натальи Черных

Наталья Черных - журналист, фотограф, поэт и писатель. Она выросла на маленьком полустанке с чудным названием - "Патриаршая" в Липецкой области, и Петербург для нее - это потрясение, и каждодневное открытие.








Наталья Черных


Метель

Мела метель — из голливудских фабрик.

А я считала кадры: «Чёт не чёт…».

Мой маленький рождественский кораблик

Прорвался сквозь пургу и серый лёд.

И оказалось — мир в сто раз добрее,

Чем думала. А думала о Нём.
И счастье расцвело на батарее,
Блеснув пурпурным крокуса огнём.
Сердце

Иногда мне кажется, что у тебя всё же есть сердце.

Синее или зеленое.

Оно бьётся где-то отдельно в правом плече.

Похожее на русалку, запутанную в капроновых сетях.

Ночью сердце сжимается, и тогда

Плечо изнывает от боли.

Ты бравируешь: старые раны, мол.

Ты ни за что не признаешься мне

В наличии сердца-Ундины.

Стерва
Твой папа сказал, что я стерва, —
Ты был моим рыцарем первым.
***

Я — линия Маннергейма твоя.

Музыка островов

Под Цезарию Ивору

Плыли наши разговоры.

А на кухне коммунальной моросил забытый кран.

Под Цезарию Ивору
Мы сворачивали горы

И как лужу обходили Ледовитый океан.

Под Цезарию Ивору

Мелкими казались споры,

Мы друг в друге накопали море эротичных тайн.

Под Цезарию Ивору деду Фрейду дали фору.

А теперь несётся громко от дверей твоих «Рамштайн».
Пират
Ножом моих обид ты брился молча,
Ночной пират. Я судорогой волчьей

В плену твоих костей, своих страстей,

И берегов, которых нет, скорее.
Но волосы твои торчат на рее.
И солнца нет. И нет других вестей.
Мама
Я тихо возвращаюсь к I love you,
Я занимаюсь глупыми делами,
А плот мой с золотыми чучелами

Плывет все дальше, в сторону твою.

И за холодной белою чертой,
Где люди, будто инистые льдинки,
Уже не виден берег голубой,
Там ты паришь в сиреневой косынке.
Аннушка

Я вынимала кол со дна души.

Я обучалась нервному полёту.

Но вынырнули из-за поворота

Трамвайные глаза. И с жаждой жить

Икар расправил хвост на чердаке.

Он крикнул мне: «Учись, пока не поздно!»

И вниз шагнул. И мысли грациозно

Стекли в песок по жилистой руке.

А я, на рельсах лежа, ли-ко-ва-ла.

Хоть Аннушка уже нашла свой путь.

Подсолнечного масла слишком мало,

Чтоб бытие моёперечеркнуть.

Париж-Париж
Гениально, но нереально

Встать когда-нибудь в пять утра.

И пройтись колесом по спальне,

И забыть, кем была вчера.

Гениально, но нереально

Солнце звать, и за кромкой крыш

Увидать не развал квартальный,

А ажурный резной Париж.

Гениально, но нереально

Пить стеклянные облака.

Днём в толпе повстречать случайно

Принца с фляжкою коньяка.

Гениально, но нереально

Мир сменить из-за чьих-то глаз.

А под вечер уснуть банально.

Я попробую. В первый раз.

«Здравствуй!»

Я говорю тебе «Здравствуй!»,

Радуясь этому слову.

Я говорю тебе «Здравствуй!»,

Вот мы и встретились снова.

Ты изменился, но всёже

Ты для меня еще прежний.

Снова качнулась, быть может,

Люлька с уснувшей надеждой.

Это волшебное слово

Скомкало время, пространство.

Как в продолжение былого

Я говорю тебе «Здравствуй!».

 
Ангел

Её повзрослевшего ангела звали Ваней. Волосы у Вани были нежно-рыжими. Не кирпичными, как у «модельного» соседа Лёни, не цвета медного кабеля, как у друга детства Юрика, не апельсиновыми, как у шефини Анфисы, и не густо-морковного, вызывающего оттенка, как у последнего любовника Марка. А именно «нежно»... Будто сначала планировалось «покрасить» голову в какой-нибудь рядовой пшеничный или блонд, но в последний миг наверху передумали. Взяли — да и брызнули краской поярче.

Нежно-рыжая шевелюра Вани развевалась на ветру, когда они вдвоём пили на башне шампанское. Сонный Выборг не отреагировал на появление ангела даже рядовым салютом. И было лето, и солнце, такое же рыжее, и обоим хотелось петь, валяться в душистой траве парка или прыгать через клеточки классиков на городской площади. В скоростной электричке они делали вид, что обсуждают достоинства своих фотоаппаратов, хотя думалось совсем про другое.

...А потом Она узнала, что ангелу всего двадцать лет. И что папа у Вани — хозяин собственного завода. И в Крыму, куда пролегала дорога через Выборг, нежно-рыжие волосы были беспощадно острижены на спор «под ноль». А потом — проснулась рядом со жгучим брюнетом. Да как-то незаметно осталась у него жить.

Брюнет поил Её кофе, вывозил в Дом кино и модные магазины. А ещё — постоянно тормошил по утрам. Она теперь с огромным трудом разлепляла веки, вставала с кровати и медленно плелась умываться. «Атмосферное давление», — думал брюнет и спокойно собирался на службу. Он не знал, что Ей всё-таки снится рыжий ангел, а потому окунаться в реальность не хочется.

Напророчила

Опять напророчила.

Себе — долгожданного принца и дом на семи ветрах.

Ей — взрослого сына и тайное одиночество,

Стеной одноглазой глядящее вдаль, на маяк.

Опять распогодила.

Промозглую осень белилами зимнего для.

И сделала женщину-вамп из бездарной уродины,

И чудо-Пегаса из плюшевого коня.

Дом-трамвай

Мой дом похож на старенький трамвай,

Где между беглым «здравствуй» и «прощай»,

Что мне услышать суждено не раз,

Лишь тоненький мосток дежурных глаз.

Он оживлённо-радостный в час пик,

А вечером салон пустынно тих.

В час пробужденья дома моего

Становится тоскливее всего.

Но через пять минут вагон битком.

Знакомых старых куча едет в нём,

Два бывших друга, мой придворный шут…

Любимый с нелюбимым спор ведут,

Усевшись поудобней впереди.

Я одному кричу: «Не выходи,

До самого кольца, до донца дней!»

Другого проводить хочу быстрей

И вытолкать почти что на ходу.

Но те не слышат, на мою беду.

Мой дом похож на старенький трамвай.

Под вечер там не пьют вино и чай.

Там на сиденьях обветшалых в ряд

Авоськи с хлебом для друзей стоят.

И каждый день, окончив свой маршрут,

С собою пассажиры их берут.

Хлеб чёрствый, сдобу, сухарей кулёк…

Одни их дома складывают впрок,

Другие, оценив мой бренный труд,

Авоськи распакуют и жуют

Стихов и песен новых терпкий хлеб.

А дом-трамвай всё убыстряет бег.

Пинджак

Пинджак парадно-выходной

Стал мал, и так измят!
Нет, не вернуться мне домой,
В пятнадцать-лет-назад.
Фэнтези

Ты помнишь колыбельную ветров?

С ней в мирозданьи, под откос летящем,

Детьми, под старым замшевым плащом

Мы спали в дождь на стыке двух времён,

Между прошедшим влёт и настоящим.

Укрывшись в старом бункере от бед,

Не зная ничего о внешнем мире,

Жизнь черпая из старых рок-газет,

В пересеченьи звёзд, миров, планет
Мы счастливы и одиноки были.
Мне было восемь. Шёл тебе седьмой.

Летел стрелой свинцовой день к развязке.

Лелея купол звёзд над головой,
Бредя вперёд по замкнутой кривой

Мы действовали по законам Сказки.         

Мы прятались — седые малыши —

В высокий мох болот, как время зыбкий.

Единственным мерилом для души
В среди-миров-затерянной-глуши
Служили наши детские улыбки.

Так жили мы, бежал за годом год...

Ещё не в силах выбраться из Круга,

Попав в шальной кометный хоровод,
Среди руин, осколков, тёмных вод
Мы обрели, блаженные, друг друга.
До-ми-но
До-ми-но, до-ми-но, домино ты.
Нота «ми», нота «до»… Для кого-то
Ты мотив мелодично-попсовый,
Тонкий лучик скрипично-басовый.
Для меня же Рахманинов ранний,
Ярко-красная россыпь герани,
Виртуальный роман, море Крыма
И свиданье, летящее мимо.

И стена, что ещёгоряча

От весеннего солнца.
И рубашка с чужого плеча,
И вся бездна колодца.
И слепое   — наотмашь —  окно
В клочьях питерской пыли.
Мужички, что стучат в до-ми-но,
Твой характер сложили.
Новый год

Качаясь в такт своей любимой группе,

Ты сбросишь со стола блестящий хлам

И мне вручишь пакетик из-под «Ю-пи».

А боль свою с напитком пополам
Оставишь жить в малиновом бокале,
Кричащем «sos» на белизне стола.
И будет как в дешёвой мелодраме
Гитара на столе, свеча и мгла
Полночная, густая, словно вата.

Замкнётся вновь Зодиакальный круг.

И душу отогреет, как когда-то,
Седой вельвет твоих клешёных брюк.
Полковник
Пестрые краски. Злые глаза.
Орден Подвязки. Пика Туза.
В термосе с чаем тонет зима
Нас обвенчает синяя тьма.
Краски смешало всплеском огня.
Край покрывала ранит меня.
Тело пронзает сладкая дрожь.
«Детка, я знаю, ты не уйдешь…»
Весна-зима
Очередной каприз природы:
Плюс пять в холодном декабре.
И пахнет мятой во дворе
От теплой и хмельной погоды.

Чуть обопрусь, дверной косяк

Скрипит как бабушкина прялка,
И к свету тянется фиалка:
На подоконнике бардак.

Бреду из дома. В белой мгле

Никак не различу дороги.
И кажется, увязли ноги
В асфальте, будто в киселе.
А вороньёнад головой
Кричит апрельскими грачами.
И улетают все печали
Шальной декабрьской весной.
Огурец
Я огурец. Расту на божьей грядке.
Не знаю я, в каком ещё порядке
Друзья мои, товарищи цветут.
Кому отведено сгореть от зноя,

Кому — в тени посверкивать листвою.

Кто дерево, цветок, кто овощ тут?
Но всё равно мне весело и ново

Себя подставить солнцу полвосьмого,

И греться в нём, и семечками спеть.

И петь, и в брызгах утром умываться,

И знать, что если очень постараться,

То можно и Садовника узреть.
Иван Славинский. Картина «Четвертый Рим»

Я болею разлукой с тобой

В алюминиевой маленькой клетке.
Мой король — ты заезжей нимфетке
Даришь соль, серебро и покой.
Одеялом пурпурным накрой,
Под которым уютно и жарко,

Ту в тату и всю в стразах дикарку,

Что с тобой засыпает порой.
И свой скипетр, очнувшись от сна,
Протяни пожилой герцогине…
Все равно — я спокойна отныне,
Наша встреча теперь решена!
Я по-прежнему верю в Добро,

В мокрый снег под копытами в марте.

Мой король, на какой же ты карте?
На игральной, морской иль Таро?
Я с разлукой-надеждой иду,

Веря в узел кармических странствий.

Я тебя так отчаянно жду,
Что меняю миры и пространства.
Знаю я, что в зеленом раю,
Где шумят тростника опахала,
Ты корону литую свою
Мне уронишь под ноги устало.